Да как так можно? ЧТОбы мать диктовала условия? Это ее жизнь. Пара уже привыкать родителям, что у их детей есть собственные взгляды на жизнь и ваще то, что они не всегда будут жить как родителям того хочется.
Ребенка естественно нужно оставить, тк это лучший вариант. Но неужели девушка не могла уйти с этим ребенком к парню?

ей бы мать не позволила уйти с ребёнком к парню... она бы практически буквально заперла бы дочку с ребёнком дома и приняла бы все возможные меры,чтобы ребёнок и его мать никогда не видели отца ...

зачем родители губят жизни своих детей? столько примеров когда самые глубокие чувства разрушаются по вине родителей... и дети просто в итоге вынуждены создавать семьи не с теми,кого любят..а с теми , с кем сводят родители... но это уже отступление от темы... просто так несправедливо когда по эгоистичным соображениям родителей страдает ни в чём не повинная,ещё не родившаяся(или уже родившаяся) душа...

Shamen я ничего не придумывала... и доказывать ничего не собираюсь... и невижу ничего парадоксального..сам то понял чё спросил? девушка живёт с парнем... а если б оставила ребёнка,не смогла бы жить... а сейчас она снова хочет завести ребёнка... где парадокс?

roax ... жаль что ты ТАК реагируешь...

странная ваще ситуация. ну неужели мать нельзя далеко послать? уехать с ним далеко ночью, чтоб не нашла!? выходов куча. видимо девушка так хочет свободной жизни.

Shati она так и сделала... но уже после аборта почему-то...

часто людям почему-то свойственно сначала делать,а потом уже только думать...

елки палки! развели демогогию. ну бросают и бросают. да прескорбный факт. но вы не повлияете на них никак этими разговорами. вот вы осуждаете их, а вы ничего о них не знаете, о тех, кто бросает детей. вы бы попробовали понять почему они это делают, встали бы на их место. осуждать то каждый может. у них ситуация жизненная тяжелая может быть или еще что похуже, поэтому они оставляют своих детей на попечение гос-ва.

я вот не понимаю, зачем рожать ребёнка если ты его не хочешь! на фига?!

хех! дураки те, кто так делает! Бросают маленьких детей!

не дай бог ! тьфу на меня... но вдруг оппадешь в такую ситуасию в 15-16 лет... я погляжу как ты будешь желать ребенка.. (хорошо кнешна если желать будешь.. а то ведь отмазки сразу на возраст... да и необеспеченность попрут)

в отличии от некоторых, я не хожу по мальчикам в 15-16 лет! Если и ты не буш ходить и ребенка не будет!

Мда...!

все это не логично.

дэк.. я ж не соврал выложив усе эти пункты..
В 15-16 лет не все парни носят с собой презервативы... можешь провести опрос...
Даже с помощью врача не всегда подберешь нужные таблетки.. есть шанс что ошибеться врач..
Презервативы - даже качественные и хранились в упаковке - тоже имеют шанс прорваться или быть бракованным... идеального нету..
А парни нафих нужны такие... да потому что.. не все 14-15-16 летние мальчики смотрят на инструкции.. когда перед ними лежит голая девушка.. Как гриться - сшибает голову

Покупайте дорогие презервативы , не за 3 рубля , чем дороже резина тем лучше ВАМ

Тема плавно перешла в другую: Как вы предохраняетесь, или как лучше это сделать.
Гы гы!!!!!!!!

Так, дорогие мои, пошел оффтоп! хочется далее поговорить на тему предохранения, заводите новую тему. А здесь флуд прекратили. С уважением, тетя РОАКС!

Пару слов вдогонку - не совсем в тему (см. ниже). Есть, девоньки, аццкие таблеточки под названием ПОСТИНОР. Принимать можно (в силу концентрации всякой дряни) не более 2 раз в месяц (!!!), не менее, чем через 24 часа ( в инструкции речь идет о 48 часах, но был случай - человеку уже не помогло). Предназначены для форсмажорных случаев: разрыв презерватива, изнасилование, ой-что-вчера-было-сама-не-помню. Так что в критических ситуациях - все уже произошло, и ничего не изменить - это брутальный, но выход. Хотя - как бывший медик - настойчиво советую проконсультироваться сами-знаете-с-кем.


Дорогие товарищи модеры
Мне кажется, топик о контрацепции назрел ) А?..

Если есть что сказать по поводу контрацепции - начинайте, чего ждать то? С уважением, тетя Роакс

Я сегодня была в Доме ребенка №2, психоневрологическом. Мдя, что сказать, в общем, сколько детей у меня не заведется - всех оставлю себе.
В самом заведении сейчас около 115 детишек, из них пара десятков - с отклонениями (болезнь Дауна, ДЦП, асфиксия, кистозное перерождение мозга). Жуть, одним словом. И не смотря на то, что работают там специалисты высшего класса - медики, педагоги, дефектологи, которые разрабывают инновации предназначенные для воспитания крохотных сирот и детей с психоневрологическими проблемами, несмотря на то, что каждому ребенку прикреплен свой взрослый, который за ним приглядывает и нянчит, не смотря на то, что есть усыновители в том числе и из-за границы, которые переводят деньги на счет заведения, все равно там царит такая атмосфера обреченности, что ли. Неприятная, в общем, тяжелая.
Вот в такие места нужно специально водит на экскурсию мамаш-кукушек, чтобы они на собственной шкуре ощутили, что это такое Дом ребенка.
Есть еще и такие, которые рожают на дому, а потом сдают детей в больницы. Кстати, тоже вот о родах на дому: нам показали девочку, которая родилась в асфиксии. То есть пуповина обвила шейку и ребенок родился без дыхания, как результат - погиб мозг и ребеночек теперь обречен на растительную жизнь.
Естьи такая мамаша, которая всю жизнь пьет, потом рожает одного за другим детей с микроцефалией (крохотная голова и такой же мозг), и сдает их сюда же.
В общем, обращаясь ко всем: девушки, женщины, милые, если вы обзаводитесь детьми - думайте, пожалуйста, об этих детях. Не обрекайте их на жизнь в одиночестве, наедине с чужими тётями. Бросайте вредные привычки - вы не представляете насколько потом тяжелая жизнь будет у ребеночка, даже если увлекаться безобидным с виду курением или алкоголем, не говоря уже о наркотиках. И это не только ВО время беременности, но и ДО нее. В общем, полюбите своего ребеночка еще до его появления настолько, чтобы он был счастлив рядом с вами.

Скорее всего такие женщины не сидят за компьютерами, переписываясь на форумах.

Нечего ехидничать, дорогуша, ты вообще не знаешь, что это такое - материнство, так что можешь не читать. Главный спец по рождению и воспитанию, блин.

а он ведь прав! большинство сознательного населения имеют компьютеры и выход в интернет, что создает им запас знаний и количество информации для приличной жизни.
женщины же или девчонки, которые рожают потом и бросают своих детей, я думаю, не имеют данные блага цивилизации, еще к тому же в школу не ходили или плохо в ней учились, где на тех же уроках биологии было рассказано обо всем на свете.

Причем тут блага цивилизации? Какая нафиг разница - есть у женщины компьютер или нет? Вы делаете это значимым критерием в вопросе отвержения детей?
Среди мамаш бросающих своих детей точно так же встречаются очень грамотные ухоженные дамочки, которые имеют гораздо больше, чем мы с вами. Просто дети мешают им получать удовольствие от этих благ, а потому - побоку их.

Я это своими глазами видела. Причем тут блага? Тут не с благами проблема, а с головой. Кто сказал, что если человек богатый, то непременно психически здоровый?
Некоторые рожают для того, чтобы грудь красивой стала, пышной такой, а дите потом сдают в детдом.

НО я думаю те, кто бросают детей, всеравно 89% тех, у кого условия жизни ужасные. большинство именно таких.

Черри, солнышко, поверь на слово - я с этими детьми работаю, а ты представляешь по-наслышке. Нет такой закономерности. Действительно, очень горько думать, что нормальные образованные женщины с удобной жизнью бросают детей, потому что это нелогично и страшно. Но в нашей жизни логики нет. Вот недавно писали в газете, одна нормальная вроде пара решила продать собственного ребенка. В Искитиме мать троих детей четвертого уморила голодм при молчаливом содействии остальных членов семьи. У нас в общаге девушка родила ребенка ночью в туалете, убила его или он сам мертвым родился неясно до сих пор, но факт тот, что она его замотала в пакетик, сутки хранила в шкафу, а когда он завонял - вынесла на помойку. Где логика? А нет ее, просто людям в тот момент так было удобно, а что будет потом они не думают. Да, это страшно. Именно поэтому я написала о своих впечатлениях о посещении дома ребенка. Может у кого-нибудь что-нибудь отложится и потом уже не случится непоправимости. Я знаю, что некоторые девушки очень легко к этому относятся - ой, залетела, ну ладно рожу и в больнице оставлю, подумаешь, не убью ведь и не выкину на улицу. Я сталкивалась с подобными рассуждениями. Типа, государство о нем позаботится. Видели бы они глазёнки этих детишек, когда к ним приходят посторонние люди - там такое счастье написано. Но это еще крошки, а когда приходишь в детдом для детей дошкольного - школьного возраста, вот там по-настоящему жутко делается потому, что дети уже все понимают. И уже так ненавидят взрослых за предательство...
Бывают случаи, когда мать отдает ребенка в детдом только потому, что ее новый муж ставит условие - никаких твоих детей, они мне не нужны. И такое я тоже видела. Нормальный ребеночек, здоровый - психически и физически, только от взрослых шарахается и неразговорчивый.
Дико, жутко, но реально. Иногда складывается впечатление, что мир сходит с ума.

Вроде бы должен, однако количество детей в детдомах от этого не уменьшается. Причем нам сегодня дефектолог рассказывала, что в ряде случаев инициатором отчуждения ребенка является именно мужчина. Что он заставлят свою жену сдать ребенка в детдом, особенно если у него - ребенка - проблемы.
Кстати, тов. мужчина, по статистике - реальной, не из головы выдуманной, а установленной работниками спец.учреждений для детей - когда в семье рождается ребенок с отклонением, примерно в 85 - 90 % случаев мужчина бросает эту семью. И ребеночка больного тянет уже в одиночку женщина. Тоже с таким регулярно сталкиваемся.

...У них была течь. Они всплыли и, продолжая двигаться в
надводном положении, попытались устранить неисправность.
Полезли втроем наверх. Двоих смыло. Страховочный пояс Сереги
обнаружили в корме. Видимо, его протащило по всей верхней
палубе, прежде чем стряхнуть в винты...

Из дневника Сережи Бог-ва,
помощника командира корабля,
пропавшего в море осенью 1983 года

...никогда не будет рожать. Это мучило меня чрезвычайно.
Я лежал и повторял про себя: "Она никогда не будет рожать. Она
никогда не родит". И сразу же перед глазами вставало ее лицо со
смущенной, виноватой улыбкой, какой она ответила на мой
вопрошающий взгляд там, в больнице, где мы встретились через
несколько дней после операции, которую врачи все-таки над ней
проделали. Они говорили мне: "Вероятность успеха - двадцать
процентов" - и прятали глаза; и меня тогда, помнится, поразило
слово "вероятность". Я бы никогда не подумал, что его можно
отнести к тому бесконечно теплому, мягкому ощущению, часто
сменяемому беспокойством, каким-то горловым, внутренним почти
всплеском зарождающемуся во мне всякий раз, когда речь заходит
о ребенке.
Вечером того дня, когда я привез ее домой, она показала
мне свой шрам. Он шел вверх от бритого лобка, свежерозовый,
напоминающий нарисованную нетвердой детской рукой лесенку -
неровную, кривенькую.
Мне почему-то захотелось ее потрогать. Я потянулся, она
быстро перехватила мою руку, а потом осторожно, сбоку подвела и
приложила мой палей к небольшому шрамику-перекладинке, и я
почувствовал, какой он горячий, живой, дрожащий, и мне
передалась эта дрожь, и сразу стало холодно, по телу пошли
мурашки, и я подумал о том, что где-то глубоко под ним, под
этой гладкой, словно молодой лед, слюдяной поверхностью шрамика
совсем недавно побывал скальпель хирурга, и все это лежало на
операционном столе разъятое, и из него торчали зажимы, а потом
это все сшили, собрали, привели в чувство, и это все снова
стало моей женой - Майей - новой Майей, отделенной от той
прежней целой вечностью, носящей название "операция", и к ней,
новой, чужой, может быть выглядевшей словно бы оглушенной с
большими, чуть медленнее, чуть дольше обычного перемещающими
свой взгляд с предмета на предмет глазами, - к ней, новой, еще
нужно привыкнуть.
Какое-то время на перекладинах шрама еще будет выступать
нежная сукровица. Какое-то время Майя все еще будет вспоминать
ту боль и рев женщин и будет говорить, что на трубах, скорее
всего, образовались спайки, потому что вещество против
образования этих спаек нужно было вводить в трубы очень
осторожно, а его всем вводили кое-как, и девки выли, и делала
все это женщина, а женщины-гинекологи - ужасно грубые, садюги,
и лучше, если врач - мужчина: он все делает осторожно, нежно и
очень сочувствует.
А я тогда гладил ее по голове, как ребенка, целовал
куда-то, скорее всего, за ухо, и она, какая-то совершенно
потерянная, говорила тогда, что врачи настоятельно рекомендуют
через несколько дней после операции заниматься любовью, потому
что именно в это время, скорее всего, и возможно зачатие.
И мы, конечно же, сейчас же посвятили себя этому занятию,
стараясь при этом как можно меньше беспокоить рану, а когда это
было особенно больно, она кусала губы, как-то по-особенному
выгибалась, застывала, выгнувшись, и сильно сжимала мне кисть
левой руки, а я замирал, чтоб продолжить все по первому же ее
призыву.
И еще Майя старалась принять какие-то особенные позы,
наиболее благоприятные для беременности, которые, как
оказалось, ей советовали принимать подруги по несчастью,
которым тоже где-то советовали, и все это происходило у нас
очень серьезно, и так же серьезно ожидался результат.
Господи! Какие же мы все-таки были идиоты!
Маленькие глупцы, сражавшиеся с природой, не верующие в
то, что она никогда не меняет своего решения, в то, что раз она
обмолвилась: "Нет!", - то это уже навсегда, что между нами и
ребенком уже возведена Китайская стена, и можно биться в нее с
одинаковым успехом хоть тысячу раз, а можно не биться, можно с
последним ударом прижаться щекой к безразличной многотонной
кладке и почувствовать то бездонное отчуждение всего этого
мира, какое можно еще испытать разве только в безводной
пустыне, припав щекой к гладкому морскому голышу, неизвестно
откуда взявшемуся в этой местности, перевернув его, конечно же
той стороной, что обращена к песку и помнит все еще приметы
ночи.
(Метафора все время ускользает, вернее было бы сказать,
она все время использует свое основное качество - таять,
истончаться, на лету истлевать в воздухе. У нее тоненький
серебристый хвостик, за который не ухватиться, а может быть,
подспудно и не хочется ухватиться, поскольку невольно не
хочется достичь точности, страшновато ее достичь.)
Но Боже мой! Куда же теперь девать бездну нежности,
просто груды той самой нежности, что была заготовлена уже
давным-давно, еще тогда, когда рядом со мной ощущался сквозь
тонкую ткань халатика теплый бок моей матери, и таилась она до
времени в каких-то удивительно емких, глубоких пространствах
души, предназначенная тому будущему маленькому зябкому тельцу.
Как мне с ней теперь совладать? Куда же теперь ее деть? У нее
же такая огромная температура. Это же как коробочек спичек, в
котором зажглась одна и сразу же вспыхивают все остальные, и
страшно все это держать в руках.
А главное, у меня все уже было как бы заранее придумано,
расписано, как я с ним буду гулять, или нет: сначала, как я
буду бережно держать его на руках, какие у него при этом будут
мягкие и одновременно упругие, округлые ножки и ручки, как я
осторожно буду прижимать к себе его голову, памятуя о том, что
у него еще не зарос пугающе пульсирующий родничок, а потом он
будет узнавать меня, улыбаться беззубым ротиком, брать с
серьезнейшим видом мой палец и пытаться его проглотить, а я
буду придумывать специально для него сказки, я так хорошо
рассказываю сказки, я бы рассказывал их каждому его пальчику. И
еще мы с ним будем гулять. Я бы сажал его себе на шею, а он бы
охватывал ладошками мои колючие щеки - чисто выбритые щеки для
меня всегда почему-то проблема, - а ладошки у него
маленькие-маленькие, обязательно растопыренные, похожие на
листики молодой осины и тепленькие, и он привык бы ездить на
мне верхом и все время просился бы "на шейку", а я бы
притворялся, что меня это ужасно раздражает, ворчал, а на самом
деле млел бы от счастья.
Как же так? Нельзя же по всему этому... так... Это же все
такое тоненькое, нежное, словно голос только что очнувшейся ото
сна маленькой птички, придуманное с такой тщательностью, с
таким бережением, вынянченное так, что в какой-то момент
начинает казаться, что и не ты вовсе это выдумал, а кто-то тебе
все это очень-очень давно очень клятвенно пообещал.
И тут вдруг я обнаружил, что думаю только о себе, о своих
чувствах и совершенно не думаю о том, что существуют еще
чувства матери, которая обречена уже никогда не стать матерью,
что есть еще Майя и для нее - то нежное томление девочки, а
вернее, только его первые толчки, которые по степени
соприкосновения с собственной плотью более всего напоминают
прислушивание к горному эхо или же к любому другому чужеродному
звуку, вторгшемуся, но не оскорбившему слух, а скорее
возбудившему надежду на его повторение и осмысление; то
томление, как и та нежность, мешающая сделать вдох полной
грудью, и потому получается не один вдох, а несколько глотков,
а нежность - она находится где-то в середине твоего существа,
словно бы там висит нечто, скорее всего, сырая весенняя
веточка, на кончике которой трепещет капелька, и этот трепет у
капельки, возможно, от того, что страшно сорваться, так как за
этим срывом прячутся настоящие слезы; и вот все это: и
томленье, и нежность, и слезы, и мечты - закончилось
"вероятностью двадцать процентов", дрожанием век, рук, губ -
рухнул мир.
Как же ей теперь, наверно, хочется забиться в угол или
забраться с ногами в огромное мягкое кресло, сжаться в нем и
чтоб сверху накрыли чем-то, ну хоть вот этим нашим мягким,
пушистым декадентским пледом, вовсе не подходящим для этой
цели, но дорогим, купленным в свое время за большие деньги; и
чтоб оставили в покое, забыли, позволили забыться, дали бы
выплакаться и уснуть.
"И в то же время ей страшно остаться одной, и она не
садится ни в какое кресло, она ходит за мной, словно, прости
Господи, маленькая собачонка, которая не оправдала надежд
хозяина, - подумал я, - а потом она берет меня за плечо или,
проходя мимо, касается случайно рукой, но в следующее мгновение
она уже отстраняется, а еще через какое-то время снова касается
и прижимается. Ей сейчас так нужен я..."
Ей нужен я, а мне нужен ребенок. Мальчик, девочка - все
равно. Господи, я с ума сойду! Почему я должен быть заложником
чьей-то немощи, чьей-то природной неспособности? Я - молодой,
здоровый, с упругими мышцами, с гладкой кожей. Я должен, я имею
право быть отцом! Жизнь, та самая жизнь, заключенная в мою
собственную телесную оболочку, настойчиво требует этого. Я
просто физически это чувствую - это теснение, нытье в груди,
эту почти боль в средостении. Я хочу, я очень хочу носить на
руках по комнате маленькое существо и хочу, чтоб оно держалось
за меня, цеплялось за меня ручонками, чтоб с серьезнейшим видом
залезало мне в ухо, пыталось потрогать глаз, а я чтоб
перехватывал его ручонки и говорил строго: "Нельзя! Ай-яй-яй!"
Хочу, чтоб от его волосиков пахло маленькой птичкой -
именно так пахнут головки у соседских детей, - да, хочу!
Хочу вскакивать по ночам десятки раз, вздрагивать от того
только, что он засопел, завозился в кроватке, заерзал или
повернулся; хочу укрывать его одеяльцем, если он во сне
раскрылся, кормить его с ложечки, купать, а главное - хочу
прижаться к нему, чтоб в полной мере испытать щемящую,
натуральную, живую, а не воображаемую, почти звериную нежность,
от которой рот сам наполняется слюной, которой внутри в тот
момент столько, что, не найдя выхода, она способна измучить,
измотать, от нее больно, она источник тех внезапных вспышек
ненависти, которые случаются иногда со мной, когда сам
ужасаешься этому ее появлению, когда ты словно раздваиваешься и
из тебя вылезает какой-то другой человек, и ты - существующий
где-то здесь же, рядом, - в панике от того, что он говорит, и,
более того, от того, что он делает.
А еще он способен какое-то время думать от твоего имени.
Он великий разрушитель. Ему никого не жаль. В нем явно и внятно
глаголет его собственная чуждая тебе натура. Он может разъять
все, все измучить, изувечить. Он излучает ненависть.

Да, иногда я ненавидел Майю. Во всяком случае, до
операции мне именно так и казалось, а потом от нее, от
ненависти, ничего не осталось, словно эта рана, в память о
которой остался шрам - маленький, розовый, с неровными краями,
послужила искупительной жертвой, которую она принесла
материнству, заплатив и за себя, и за меня тоже, выкупив у
кого-то мою ненависть своей мукой, мукой роженицы, предметом
родов которой, условно говоря, и явился этот шрам.

Вот и все. А теперь вам остается только стараться - как
сказали врачи, - чтоб у вас ну хоть что-нибудь получилось, и
при этом вы должны торопиться: ворота закрываются, пути
заказываются, а на трубах образуются спайки, и за это старание
снова и снова платит она - прокушенными губами, бусинками пота,
взмокшими, спутанными волосами, которые во время наших попыток
словно бы оживают, жалобно цепляясь за подушку, а скользкие
наши тела потом укроются сырым одеялом и затихнут беззвучно.
Иногда вовсе не обязательно о чем-нибудь говорить.

Ночью я вижу ее глаза. Я часто просыпаюсь от того, что
чувствую - Майя не спит. Она лежит, подложив под голову руку,
опираясь локтем в подушку, и смотрит на меня. Скорее всего, она
меня не видит, она смотрит сквозь меня, я для нее вроде бы
прозрачен, как бы призрачен, а она сама сейчас где-то далеко,
глубоко в своих мыслях; и я, чтоб ей не помешать, чуть-чуть
только смотрю сквозь ресницы. Мне ужасно хочется обнять ее,
ободрить, прижать, поймать губами ускользающую, беззащитную
мочку уха, но я не делаю этого; странная мной владеет робость,
которую я объясняю лишь тем, что всякий человек имеет право
побыть наедине со своими мыслями, пусть даже от них
перехватывает, першит в горле.
У Майи хорошие глаза. О них хочется сказать, что они
дрожащие, хотя, наверное, это неточное определение. Скорее
всего, они какое-то время неподвижны, а потом по ним неожиданно
пробегает какая-то рябь (хоть "рябь" - невкусное слово, как
сказал бы мой друг, очень-очень большой филолог), и тогда они
оживают чудеснейшим образом, как, должно быть, оживает озеро от
утреннего ветерка.
Я могу часами смотреть ей в глаза. В ее взгляде утопаешь,
он неожиданно мягкий-мягкий, и возникает такое безволие и
одновременно такая горечь, вроде как крупными квадратиками
морской соли обметало губы; и в этой горечи, в этой робости, в
этом безволии почему-то хочется затаиться, остаться, осесть на
дно своего собственного редкого дыхания, как в детстве, когда,
наплакавшись, я забивался в угол и желал только своей скорейшей
смерти. "Вот тогда они увидят, - думал я обо всех своих
родственниках, - вот тогда они поймут", - и становилось хорошо
на душе, и перед мысленным взором немедленно возникало траурное
шествие и всеобщая скорбь, и было почему-то очень сладко об
этом думать.
А еще так же, как в детстве, хочется закутаться в одеяло,
и чтоб оно возвышалось над тобой этаким шалашиком, а внутри
чтоб было живое, подвижное, почти осязаемое тепло; хочется
сохранить это тепло, хочется, чтоб оно приютилось там навсегда.
Может быть, для этого следует подержать его как-нибудь в
ладонях.
Но, конечно же, это невозможно, и тепло уходит в
окружающий голый, простуженный мир, непрочный мир различных
непрочностей, обмана и ожиданий, а потом в очах поселится
безвременье. "Все мы из породы фей. Горе нас старит, а радость
молодит", - говорится в одной очень старой и очень детской
сказке, а за стеклом у нас беременные сугробы, и когда
окончательно рассветет, они будут смотреть нам в окна, потому
что живем мы на первом этаже далеко-далеко за Полярным кругом,
в маленьком поселочке, в самой середине белого безмолвия, где
сопки, березки-карлицы и вьюги распускают по ветру свои седые
волосы.
А еще, когда рассветет, то окажется, что вокруг множество
следов, и я всегда ловлю себя на том, что ищу среди них свой.
Свой и Майи. Меня почему-то всегда очень радует, если я их
нахожу.
А следы за день оплывут под солнцем, а ночью подмерзнут,
и их - эти маленькие свидетельства того, что в недалеком
прошлом мы все-таки были на этом свете, - прикроет колючий
снег.

Господи Боже ты мой! Сколько мы с ней еще упражнялись на
ниве детозачатия! Невозможно представить себе, сколько мы
упражнялись, сколько было ночей, лекарств, каких-то непонятных,
немыслимых процедур! И ничего не осталось, кроме надежды.
У надежды шагреневая кожа. Она тает, вернее, жизнь
обкусывает ее по краям. Словно мышка.

Помню, как Майя впервые предложила мне взять ребенка.
Помню, как у нее при этом исказился голос и некоторые звуки
едва-едва были слышны. Так бывает с музыкальным инструментом, в
котором в самый нужный и ответственный момент западает клавиша
и пропадает самый нужный, самый важный звук и слышится только
трогательное - ти-и! Клавиша сделала все что могла, почему-то
чувствуешь себя на стороне этой клавиши - ценишь ее последнее
усилие. А еще у нее, у Майи, подрагивали кончики ресниц -
пушистые кисточки.
Помню свое возмущение этим предложением, которое я,
впрочем, тут же подавил, и вместо него в душе сейчас же
народилась тоска, апатия, меланхолия и еще что-то подобное -
так бывает, когда одной тоски уже явно не хватает, - и я уже
как о свершившемся подумал о том, что я - умный, красивый, с
выразительным лицом - никогда не буду иметь ребенка,
очень-очень на себя похожего, такого же умного, красивого и
выразительного.
И я - у меня тогда что-то сделалось с голосом: пришлось
перед тем, как начать говорить, сделать несколько сухих глотков
- медленно выговаривая слова, попросил ее попытаться еще раз.
И мы попытались еще много-много раз, и все это довольно
тяжелая, надо сказать, работа.
Иногда мне приходила мысль бросить Майю - ведь бросают же
мужья своих жен. Бросить, развестись, сойтись с другой - уж
она-то мне точно родит; а потом я вспомнил тот шрамик-лесенку,
и то, как я его трогал, и то, как она при этом дышала, эта
лесенка, этот шрамик, под моей рукой, - эта память останется у
меня навсегда, на кончиках пальцев, на подушечках, - и сейчас
же я ощутил всю свою несвободу. Конечно же, я не брошу Майю. Мы
с ней связаны очень прочной ниточкой, а может быть, не одной, а
множеством ниточек - серебристых, звонких паутинок: по ним
передается боль. Убери боль - станет не хватать боли. Странное
ощущение.

- Ну, а все-таки - спрашивал я ее тогда, - возьмем мы
ребенка, а что если ты родишь?
- Значит, будет два ребенка, - сказала она тихо, твердо,
глядя в сторону, и я понял, что это уже все, что она уже не
родит, и она сейчас же сделалась маленькой-маленькой, и ее
захотелось взять на руки, покачать, утешить, сказать:
"Да-да-да, пусть их будет двое".
А потом мы с ней долго ходили по различным инстанциям -
не правда ли, какое неприятное, металлическое слово, оно вполне
соответствует тому неприятному ощущению какой-то почти
физиологической неопрятности, возникшему от всей этой
процедуры, словно бы внутрь тебя вставили скользкий, холодный,
кисловатый никелированный стерженек, и тот, кто вставил, всегда
вправе безо всяких уведомлений проверить, на месте ли он,
вправе залезть, ощупать, а ты при этом просто присутствуешь как
некий статист, чьими чувствами помыкают походя, которого словно
бы не существует вовсе, о котором говорят в третьем лице, что
лучше бы ему встать здесь или же пройтись туда. "Ну-ка,
пройдитесь, - вспоминают о нем наконец, но только лишь для
того, чтоб добавить: - Ну кто же так ходит, поглядите-ка, он
совсем не умеет ходить".
В этих инстанциях на какое-то время действительно
перестаешь принадлежать самому себе и смотришь на себя как бы
со стороны, отмечая, что у тебя очень напряжена спина, рот,
право же, несколько кривоват, а руки должны быть не здесь, а,
скорее всего, вот тут, где ты их на самом-то деле и ощущаешь.
Там нам рассказали о документах - их оказалось ужасающее
количество. А потом, после незначительных провалов в памяти,
когда взор твой, подмечая какие-то мелкие, незначительные
предметы: соринки, пылинки, задерживаясь, например, на усатой
родинке говорящего с тобой чиновника, приютившейся у него на
верхней губе и более всего напоминающей голову моржа,
высунувшегося из лунки, да так и уснувшего в этой неудобной
позе, - с удивительной легкостью минует некоторые очень нужные
события, следуя которым можно было бы постичь ускользающую
логику этого томительно долгого дня, - мы очутились в доме
ребенка, где заведующая - знакомая наших знакомых - показала
нам помещения и детей. По коридорам бегала одинаково плохо
выстриженная ватага двухлеток, и нянечки с младенцами на руках
при виде нас пришли в неистово-птичье возбуждение и немедленно
принялись тараторить, ловко перебрасывая младенцев с руки на
руку, и заведующая в конце концов увела нас, находившихся
несколько не в себе, в свой кабинет, где она говорила не
умолкая, рассказывая о том, что совсем недавно одна женщина
забирала девочку, а девочка уже большая, двухлетняя, и она так
обвила ручонками шею женщины и так кричала: "Это моя мамочка за
мной пришла!", - что всем у них сделалось дурно, и заведующая
еще долго что-то говорила, а мне уже очень хотелось на свежий
воздух, подальше от этих мест, но ее лицо все время попадало в
фокус моего зрения, а слух заполнялся не "Вы знаете, вы
знаете..." - она все рассказывала о том, что даже грудные
понимают все - улыбаются своим будущим родителям, ну, то есть
не родителям, конечно, а тем, кто будет их забирать, - они все
понимают и сразу же их отмечают.
Я не помню, как мы оттуда выбрались, только ночью у Майи
была жуткая истерика, с рыданьями, с причитаньями, с детской
неуемной икотой, с какими-то дикими совершенно обвинениями в
мой адрес и тут же с объятьями и с затиханием в такт своим
всхлипываниям.
Наверное, так женщина прощается с матерью, которая
умирает в ней самой, так и не родившись.
Нечто подобное случалось с Майей и раньше, но никогда
прежде это не проявлялось с такой силой, и тогда я, помнится,
тоже ей что-то кричал изменившимся до неузнаваемости голосом,
какой-то одной голосовой связкой, которая натягивалась у меня в
горле, как ремешок, - я слышал ее как бы со стороны и в то же
время чувствовал, как сильно она натягивается, - кричал что-то,
наверное невероятно обидное, потому что в какой-то момент у
Майи прекратились рыданья и она, широко раскрыв глаза,
буквально вглядывалась в каждое мое слово; после чего я сразу
же ослабел - руки мои повисли, и под коленями ощущалась
отвратительная слабость, а еще через какое-то время мы уже
согревали друг друга в объятиях - "ничего, ничего, все будет
хорошо..."
А потом я ушел в море - я тогда, как у нас говорили,
"работал на море", - а через несколько месяцев пришла
телеграмма: "Поздравляю, родился сын".
И друзья очень, помнится, тогда обрадовались, пихали
меня, ошалевшего, со всех сторон и говорили: "Ну вот, видишь,
операция помогла", - и откуда они узнали об операции? Хотя,
конечно, друзья - это та категория людей, которая каким-то
образом узнает то, что их-то как раз менее всего должно бы
касаться; и я, помнится, два дня ходил с глуповатой улыбкой и
все спрашивал у себя, по-моему даже вслух: "А какой он? Да, да,
интересно, какой он? Маленький, черненький, остроносенький,
худенький или толстенький?" И еще интересовали всякие глупости:
что он ест, например; ах, да, они же сосут соску! Боже мой, ну
конечно, молоко, кефир, жидкие каши. Интересно, сколько он
весит? И я сейчас же помчался к нашему корабельному врачу
выяснять, сколько должен весить нормальный ребенок, а друзья
показывали на меня пальцем и говорили: "Смотрите, еще один
сошел с ума". А я никого не слышал, я уже строил планы
относительно того, как он у меня будет заниматься спортом и
каким именно.
- Слушай, док! - приставал я к врачу. - Как ты считаешь,
сначала гимнастика, а потом плаванье или наоборот?
- Лучше наоборот, - улыбался док, хотя я о нем забывал в
ту же минуту, даже не дождавшись ответа.
Мы с ним будем читать, плавать, бегать, ссориться,
капризничать, мириться. Он будет обнимать меня за шею, а ночью
будет требовать, чтоб я положил ему "ручку" на "головку", как
требует это сын наших соседей, который без этой "ручки"
отказывается засыпать.
Мы с ним будем возиться с цветами: у нас целый подоконник
фиалок. Конечно, он сначала попытается выдирать их из горшков,
но скоро поймет, что все это живое и огромности этого живого
мира на подоконнике можно только удивляться; он узнает, что
фиалки - нежные и благодарные цветы, они понимают человеческую
речь и очень ждут от человека похвалы, их нужно нахваливать
каждое утро, говорить: "Ах вы мои хорошие, как вы чудесно
цветете", - и тогда они потянутся к тебе своими листиками. Я
расскажу ему множество всяких удивительных историй о ленивых
амариллисах, величавых рододендронах, о скромницах гортензиях,
неженках глоксиниях, прелестницах примулах и еще о
кактусах-эхинопсисах, которые требуют от хозяина, только чтоб
он поместил их на солнце и ради Бога оставил в покое. Ой, что
только я ему не расскажу! А потом он начнет задавать вопросы:
"Почему это, почему так?", - и я ему буду отвечать - вот
чудесное будет время!
Я ловил себя на том, что разговариваю сам с собой, лукаво
над собой подтруниваю, тихонько смеюсь, хитренько улыбаюсь.
Наверное, это и было счастье. Счастье в преддверии счастья.
Только иногда по ночам становилось пронзительно тоскливо
на душе, и я понимал умом, что это не мой ребенок. Майя,
конечно же, взяла его в том доме малютки, где мы с ней
побывали, ведь я оставил ей все документы и свою доверенность.
Наверное, более всего меня удручала мысль о том, что я обречен
на неповторение, на физическое неповторение: у него не будет
моей фигуры, моей неповторимой груди, плеч, спины, рук, ног,
ступней. Я не буду в нем узнавать себя маленького, и я буду
застрахован от возгласов, услышанных стороной: "Смотрите, он
стаптывает обувь ну совсем как отец!"
Но почему-то особую горечь доставляла мне мысль,
посвященная тому, что я в течение огромного количества времени
впустую истратил столько своего семени, в уникальности и
драгоценности которого я ни секунды не сомневался. "У меня же
такие замечательные задатки", - думал я сквозь косматые дебри
все сильнее овладевавшего мной сна, и я уже начинал видеть
множество женщин, качающих на руках младенцев, очень-очень на
меня похожих, - забавно, не правда ли? - и еще я успевал
подумать о том, что собственный ребенок вызвал бы во мне
некоторое круглое чувство или, вернее было бы сказать, чувство
чего-то круглого, мягкого, словно котенок, которого все время
тянет держать в руках, перебирая шелковистую шерстку.
Как мне теперь представляется, чувство, владевшее мной
тогда, когда узнал, что стал отцом, усыновив ребенка, не
собиралось, не формировалось во мне в то нечто круглое,
бесконечно теплое, а, скорее всего, в уютное состояние
успокоенности, остойчивости - из-за тех поселившихся во мне
остреньких иголочек сомнений, неуверенности, страха наконец,
страха перед неизвестностью, перед собственной беспомощностью,
перед самим фактом его рождения, рождения, как я сам себе
говорил, "вне меня". "А вдруг? а вдруг? а вдруг что-нибудь?!" -
пугал я себя и пугался, и все это той первой моей ночью, когда
я засыпал отцом и страх прокладывал ко мне свой путь плотной
проволочкой, начиная с затылка, через левую сторону груди и
далее, далее к ногам.
Но тут я вспомнил одного своего товарища, можно сказать,
товарища по несчастью, у которого была такая же беда, и то, как
мы с ним, не сговариваясь, никогда не поднимали никаких
"детских" тем и лишь при встрече в смущенных улыбках, а может
быть, лишь в их тенях и еще в уголках рта, а вероятнее всего,
где-нибудь на дне глаз, не желающих встречаться взглядами с
другими глазами, направляющих взор свой в сторону на любые
предметы, чуть-чуть под большим углом, чем следовало, читалось,
как нам казалось, с пугающей откровенностью, что мы все еще
ждем, что надеемся, что все еще верим, хотя, может быть, в
глубине души уже и не верим вовсе, но все еще хотим, но
убеждаем, но заставляем; и еще в каких-то наших взглядах, мне
думается теперь, читалась боязнь, настороженная боязнь вопросов
и излишняя готовность к ответу, что все, мол, идет нормально,
все так, как задумано, куда нам спешить; и еще вспомнил, как я
однажды увидел, как он смотрит на ребенка, возившегося с
кубиками на полу, - мы как-то были с ним вместе в одной
компании, там у хозяев был маленький ребенок: очень долгим,
внимательным, хочется сказать, длинным взглядом; вспомнил и
подумал: "Нет, нет, нет, хорошо. Хорошо, что мы взяли этого
парня".
И тогда уже я заснул совершенно счастливым и даже,
по-моему, смеялся во сне

Какой ужас.Виноваты сами надо сначала думать,а потом делать а не наоборот...

точняк!